Мудрость и воля советского вождя. Сталин в первые дни Великой Отечественной

Начало Великой Отечественной войны и роль И.В. Сталина в это время вызывают особенно много фальсификаций в сочинениях ненавистников Советской страны. Вот почему так ценны работы честных историков, посвящённые данной теме. Именно поэтому «Правда», начиная с № 64, публикует в пятничных номерах фрагменты новой книги военного историка Анатолия Сергиенко «Пусть сильнее дует ветер истории! Первые двенадцать дней из военной жизни И.В. Сталина», вышедшей в Белгороде крайне малым тиражом. Сегодня — очередные страницы.

В числе тех, кто поддерживает версию о болезни И.В. Сталина, и автор книги «Июнь 1941-го. 10 дней из жизни И.В. Сталина» А.Л. Костин. При этом он не только поддерживает В.М. Жухрая, но пытается эту версию доказать тем, что якобы в дни отсутствия Иосифа Виссарионовича в Кремле приём в его рабочем кабинете проводил заместитель Председателя СНК и нарком иностранных дел В.М. Молотов. В своей книге он обозначил несколько таких дней и даже один полудень.

День первый

Вот анализ А.Л. Костина записей журнала за 23 июня: «Как утреннее, так и вечернее заседание Ставки Главного Командования в кремлёвском кабинете Сталина проводил В.М. Молотов, который первым входил в кабинет Сталина и последним в числе других членов Ставки выходил из кабинета. Структура записей в журнале регистрации посетителей в точности соответствует ранее рассмотренным случаям, когда Сталин в кабинете отсутствовал. Таким образом, 23 июня 1941 года Сталин отсутствовал в Кремле, оставаясь на ближней даче в связи с тяжёлой болезнью».

Неубедительно. Главным аргументом того, что приём ночью и вечером 23 июня вёл В.М. Молотов, стал факт его входа в кабинет и выхода из него — он первым вошёл и последним вышел. Но если этот факт взять за основу доказательства, то и 21 июня приём в кабинете И.В. Сталина тоже вёл заместитель Председателя СНК: в списке посетителей значится, что Вячеслав Михайлович первым вошёл (в 18.27) и последним вышел (в 23.00).

А.Л. Костин записи в ЖРП за 21 июня не анализирует. Но зато он подробно проанализировал первый день войны, доказав, что 22 июня, будучи тяжело больным, И.В. Сталин весь день работал в своём кремлёвском кабинете. А я, вопреки этому мнению автора, докажу, что И.В. Сталина в этот день в Кремле не было и приём посетителей вёл В.М. Молотов. Для этого прошу читателя вернуться на несколько страниц книги назад и внимательнейшим образом вместе со мной проанализировать сведения, отражённые в журнале за 22 июня.

В списке посетителей В.М. Молотов — первый. Против его фамилии стоит время входа и выхода. Вышел он в 12 часов 05 минут для выступления по радио. Вместе с ним в это же время вышел и К.Е. Ворошилов. И вот тут — внимание, читатель! — появляется «убийственное доказательство», что в этот день приём посетителей вёл В.М. Молотов. После его ухода для выступления по радио в кабинете никого не осталось. В пустующий кабинет Вячеслав Михайлович вернулся в 12.25, а через пять ми-нут вошли К.Е. Ворошилов и А.И. Микоян. Потом приходили и уходили другие посетители. Завершился приём в 16.45. Последними вышли К.Е. Ворошилов, Л.П. Берия и В.М. Молотов. Ну что, уважаемый А.Л. Костин, куда делось ваше стопроцентное доказательство, что 22 июня И.В. Сталин работал в своём кремлёвском кабинете? Не было его там в этот день, как не было и накануне, 21 июня! Он болел!

Зададим А.Л. Костину вопрос: зачем в кабинет И.В. Сталина в этот день был вызван начальник личной охраны вождя генерал Н.С. Власик? И вызван буквально на 5 минут. Кому он там мог понадобиться и кто его, кроме И.В. Сталина, мог оторвать от службы, если самого хозяина в кабинете не было? Получается так: И.В. Сталин лежит в постели на даче больной, а В.М. Молотов по какой-то надобности вызывает начальника его личной охраны в кабинет. Для чего? Чтобы тот усилил охрану дачи? Или чтобы узнать, не поднялась ли у Иосифа Виссарионовича температура? Или спросить, кому на следующий день принимать посетителей: ему самому или И.В. Сталин сам выйдет на работу?

И, наконец, главный контрфакт. Если повнимательнее проанализировать вечерний приём 23 июня, то можно обнаружить, что первым посетителем кремлёвского кабинета И.В. Сталина был начальник ВВС Красной Армии генерал П.Ф. Жигарев. Вошёл он туда в 18 часов 25 минут, а вот В.М. Молотов появился у И.В. Сталина через 20 минут после Павла Фёдоровича. Это что же, начальник ВВС ожидал В.М. Молотова прямо в кабинете вождя. Или он сам решил «порулить» и начал приём?

Полемизируя с А.Л. Костиным по тем дням, в которые, как он считает, приём осуществлял В.М. Молотов, я приводил доводы, так сказать, логического и арифметического свойства. Логика в таком деле, конечно, дело хорошее, а вот неопровержимый факт — ещё лучше. И так хотелось его найти, чтобы он был конкретным и сразу же уложил А.Л. Костина на лопатки. Вполне понятно, что найти его можно было только в воспоминаниях кого-либо из тех, кто в эти дни имел с И.В. Сталиным контакт в его кремлёвском кабинете или по телефону. И такой факт мне удалось найти. И даже не один.

Я уже приводил свидетельство первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии П.К. Пономаренко о сути его разговора с И.В. Сталиным буквально в первый день войны. А вот ещё свидетельство того же Пантелеймона Кондратьевича, относящееся ко второму военному дню, который, в соответствии с версией А.Л. Костина, вождь провёл в постели на даче.

«23 июня 1941 г., бюро ЦК КП(б)Б, проанализировав во-енное положение, пришло к выводу о необходимости развернуть эвакуацию. В середине дня я позвонил Сталину и после краткой информации сообщил ему о нашем решении. Он удивился и спросил: «Вы думаете, это надо делать? Не рано ли?»

Я ответил: «Обстановка сложилась так, что в половине западных областей республики (в Брестской, Белостокской, Пинской, Барановичской) широкая эвакуация уже невозможна. Боюсь, что опоздание с этим из Минска и восточных областей станет непоправимым».

Подумав, Сталин сказал: «Хорошо, приступайте к эвакуации. Кроме населения и особенно детей, родители которых ушли на фронт, вывозите наиболее важную часть государственных и партийных архивов и государственные ценности, какие считаете необходимым в первую очередь. Делайте это так, чтобы не создать паники и сохранить порядок. Вы должны понимать, что эвакуация — это тоже элемент войны».

Приём 24 июня А.Л. Костин оставляет за Иосифом Виссарионовичем.

 День второй

А мы пойдём дальше и по-смотрим, как А.Л. Костин комментирует день 25 июня: «Однако случилось то, что должно было случиться. Ослабленный организм Сталина не выдержал сильнейшей нагрузки, связанной с его поездкой в Кремль 24 июня, и болезнь обострилась. В связи с этим 25 июня он не смог подняться с постели и приём посетителей в его кабинете снова провёл В.М. Молотов».

К сказанному А.Л. Костиным есть опровергающий факт, который не вызывает и тени сомнения. Вот как измышление о болезни И.В. Сталина и его отсутствие в кремлёвском кабинете опровергает бывший нарком связи СССР, заместитель наркома обороны СССР и одновременно начальник Главного управления связи Красной Армии маршал войск связи И.Т. Пересыпкин. Начавшаяся война с полпути вернула его из командировки. На рассвете 23 июня он уже приехал в Москву и через несколько дней был вызван в Кремль. Дату посещёния кабинета И.В. Сталина в воспоминаниях он не указывает, но её зафиксировал журнал регистрации посетителей — 25 июня. Иван Терентьевич так рассказывает о сути встречи с вождём:

«Во время доклада Сталин спросил меня, как обстоят дела в наркомате. Я пытался подробно доложить, но он перебил меня и вновь спросил: «А что требуется?» — и, подвинув ко мне большую стопку бумаги, сказал: «Пишите». Прочитав мою записку, И.В. Сталин написал на ней: «Согласен».

Как видим, приведённый в воспоминаниях И.Т. Пересыпкина факт начисто опровергает выдумку А.Л. Костина о том, что 25 июня болезнь И.В. Сталина до такой степени обострилась, что он не смог подняться с постели и в связи с этим приём в его кремлёвском кабинете проводил В.М. Молотов. Приём вел И.В. Сталин!

А теперь давайте проанализируем факт, о котором Г.А. Куманёву поведал П.К. Пономаренко: «24 июня в соответствии с решением бюро ЦК КП(б) Белоруссии началась эвакуация из Минска женщин и детей. После получения от нас шифровки об этом Сталин позвонил и сказал, что наше предложение об общей эвакуации санкционируется. Вечером того же дня он вновь позвонил и сказал: «К вашим мероприятиям по эвакуации добавьте «и лошадей». Я ответил: «Мы, конечно, имели в виду, товарищ Сталин, и эвакуацию лошадей. В шифровке мы не указали об этом, потому что считали это само собой разумеющимся».

Мы вправе считать, что И.В. Сталин дважды звонил в Минск именно 25 июня.

26 и 27 июня А.Л. Костин вновь оставляет за И.В. Сталиным.

День третий

Вечерний приём 28 июня, по мнению А.Л. Костина, вновь проводил В.М. Молотов: «Итак, И.В. Сталин 28 июня 1941 года в своём кремлёвском кабинете не появился, что, по воспоминаниям Я. Чадаева, вызвало тревогу у его соратников — уж не заболел ли вождь вновь? А поскольку Сталин не появился в Кремле и в следующие два дня, то это вызвало переполох у тех, кто не был осведомлён о том, что Сталин 29 и 30 июня вовсе не уединился на своей даче, а активно работал...» Посмотрим, так ли это.

Итак, по А.Л. Костину, приём посетителей в кремлёвском кабинете вождя вечером 28 июня проводил В.М. Молотов. В списке посетителей он значится первым и приступил к работе в 19.36. Вместе с последними посетителями покинул кабинет в 00.50. За пять часов пятнадцать минут он принял 20 человек. Среди них были и три лётчика-испытателя — А.И. Кабанов, П.М. Стефановский и С.П. Супрун. На решение вопроса с ними ушло 10 минут. Так всё выглядит в соответствии с записями в ЖРП и в соответствии с версией А.Л. Костина, доказывающего, что их принимал В.М. Молотов.

Так, да не так! С Вячеславом Михайловичем лётчики-испытатели не встречались, он их вопросы не решал. Встречался с ними И.В. Сталин. Супрун погиб 4 июля 1941 года. Вполне естественно, о встрече с И.В. Сталиным он личных свидетельств не оставил. Но о его встрече с Иосифом Виссарионовичем написали другие, в частности авиационный конструктор А.С. Яковлев. Вот это место из его книги «Цель жизни»:

«Он рассказал мне о своём разговоре со Сталиным, у которого просил разрешения сформировать истребительный полк из лётчиков-испытателей и во главе этого полка отправиться на фронт. Сталин не только одобрил намерение Супруна, но и предложил переговорить с другими опытными лётчиками, чтобы создать несколько таких полков...

Дня через два Супруна, а также известнейших военных испытателей Стефановского и Кабанова принял Сталин, а уже 30 июня они во главе полков вылетели на фронт».

Внимательный читатель, познакомившись с моими доводами, может подумать: так-то оно так, но ведь это свидетельство не самого С.П. Супруна, а А.С. Яковлева, который всё это подаёт со слов Степана Павловича. Доля правды в этом, конечно, есть. Но и эту долю я постараюсь свести на нет. Для этого призываю в помощники человека, который 28 июня был в кабинете И.В. Сталина и рассказал об этом в своих воспоминаниях. Речь идёт о лётчике-испытателе П.М. Стефановском. Вот это место из его книги «Триста неизвестных»:

«Внешне институт живёт по давно заведённому распорядку. Все ведут себя деловито, спокойно. Но в сердцах наших кипят страсти. Нас, испытателей, считают лучшими лётчиками, а вот туда, где мы сейчас больше всего нужны, не пускают. Гордиев узел какой-то...

Узел этот разрубил Степан Супрун, депутат Верховного Совета СССР, Герой Советского Союза. Когда началась война, он отдыхал в Сочи. Услыхав по радио о нападении на нашу страну гитлеровской Германии, он немедленно направился в Москву, прямо к И.В. Сталину, с просьбой разрешить ему сформировать из лётчиков-испытателей авиационно-истребительный полк.

— Это очень хорошо, — произнёс И.В. Сталин, — что испытатели готовы помочь нам и на фронте. Но одного полка мало.

— Можно поручить моему другу подполковнику Стефановскому, — ответил Супрун, — организовать ещё один полк истребителей.

— Всё равно мало, — сказал И.В. Сталин. — Войне нужны десятки, сотни полков. Постарайтесь организовать в НИИ возможно больше добровольцев. Срок формирования частей — трое суток. По приезде в институт немедленно доложите, сколько полков можно организовать у вас на новых самолётах и кто будет ими командовать. Все необходимые распоряжения будут отданы. Вам на период формирования предоставляются большие полномочия. До свидания. Желаю вам удачи, товарищ Супрун».

Я прерву цитирование для того, чтобы немножко порассуждать. После приведённых слов автор сделал сноску: «Содержание этого разговора привожу почти дословно по рассказу С.П. Супруна». Я же воспроизвожу её не для того, чтобы в этом месте читатель вновь воскликнул: «Ну вот, снова с чьих-то слов!» — а для того, чтобы подчеркнуть, что эта встреча лётчика с И.В. Сталиным произошла на третий день войны. Конкретный двадцатиминутный разговор. И никакой прострации, и никаких признаков болезни. И ясное понимание масштабов начавшейся войны — нам нужны десятки, сотни полков.

Вернёмся к цитированию книги П.М. Стефановского:

«Через три дня Супруна, Кабанова и меня вызвали в Кремль к И.В. Сталину.

— Как формирование полков, закончено? — сразу спросил И.В. Сталин.

Первым доложил подполковник С.П. Супрун: к вылету на фронт готова половина его полка, готовность остальных через сутки. Мы с полковником А.И. Кабановым доложили то же самое.

— Хорошо, — в раздумье сказал И.В. Сталин. — Куда вылетать и в какое время, получите приказ сегодня. Оставьте своих заместителей для завершения формирования. Сами с готовыми экипажами по получении приказа вылетайте в пункты назначения».

После этих слов П.М. Стефановского я заглянул в ЖРП, чтобы проанализировать, кто из авиационных начальников присутствовал при этом разговоре. Свои распоряжения И.В. Сталин отдавал в присутствии начальника ВВС Красной Армии генерала П.Ф. Жигарева. О чём это говорит? О том, что И.В. Сталин уже командовал, причём предметно, чётко и требовательно. Прошу обратить внимание: во время разговора 24 июня с С.П. Супруном для формирования полков он отвёл трое суток. 28 июня назначенные командиры были вызваны в Кремль для доклада о выполнении приказания. И никакой прострации, и никакой болезни. Но главное здесь вот в чём: 28 июня 1941 года приём в кремлёвском кабинете осуществлял не В.М. Молотов, а И.В. Сталин. Перед только что приведёнными неопровержимыми фактами относительно 25 и 28 июня блекнет убедительность и относительно того, что, как утверждает А.Л. Костин, 23-го, полдня 24-го и весь день 25 июня приём в кремлёвском кабинете И.В. Сталина осуществлял В.М. Молотов. Версия о болезни И.В. Сталина и о его по этой причине нерабочем состоянии рассыпалась как карточный домик.

Всей своей книгой А.Л. Костин пытается доказать, что миф о прострации И.В. Сталина в первые дни войны порождён болезненным состоянием вождя, которое он тщательно скрывал. Более того, А.Л. Костин, доказывая, что в дни, когда хозяин кабинета отсутствовал по болезни и приём вёл В.М. Молотов, утверждает, что Вячеслав Михайлович знал о болезни Иосифа Виссарионовича. Вот его рассуждения:

«Под большим секретом Сталин поведал Молотову о своей тяжёлой болезни и физической неспособности выступить с обращением к народу. Да Молотов и сам видел, в каком состоянии находился вождь. Оба они понимали, что будет, если о болезни Сталина узнает весь мир, и какой шум поднимет геббельсовская пропаганда вокруг факта болезни вождя...

В.М. Молотов свято соблюдал взятое на себя обязательство — ни при каких обстоятельствах не выдавать тайну, в которую посвятил его Сталин».

Хочу обратить внимание читателя на следующую фразу А.Л. Костина: «Да Молотов и сам видел, в каком состоянии находился вождь». Этой фразой автор сам себя выхлестал: если видел Вячеслав Михайлович, то почему болезненного состояния И.В. Сталина не заметили Л.М. Каганович, Г.К. Жуков, Н.Г. Кузнецов, П.М. Стефановский? Ведь, как мы убедились, в своих воспоминаниях они этого факта не отразили. И ещё. Если И.В. Сталин стремился так тщательно сохранять тайну о своей болезни, то зачем он рассказал о ней А.М. Коллонтай?

Стоит ли автору, в целом положительно относящемуся к деятельности И.В. Сталина вообще и в годы Великой Отечественной войны в частности, оглуплять его до такой степени?!

Зачем скрывать свою болезнь перед ближайшим государственным и партийным окружением и тем более по этой причине не появляться в Кремле, понимая, что ни В.М. Молотов, ни С.К. Тимошенко, ни Г.К. Жуков, ни кто-либо другой не могут принять какого-либо решения без согласования с ним? Это на И.В. Сталина не похоже. А уединиться из-за болезни на даче и не отвечать на звонки — это на него похоже? А что должен был ответить на немой вопрос коллег В.М. Молотов, начиная приём в те дни, когда, как доказывает А.Л. Костин вслед за В.М. Жухраем, И.В. Сталин по болезни не появлялся в своём кабинете? Трудно предположить, что никто не спросил у Вячеслава Михайловича, почему он ведёт приём, даёт указания и где, в конце концов, находится сам Иосиф Виссарионович. А непоявление И.В. Сталина в Кремле по причине болезни, когда о ней не знают даже ближайшие сподвижники, не могло стать более веским основанием для всякого рода слухов? Что, он об этом не думал? Право, не стоит оглуплять И.В. Сталина.

Не стоит преувеличивать и степень тех слухов, которые якобы могли поползти по стране в связи с невыступлением И.В. Сталина по радио 22 июня. Вряд ли кто-либо из взрослого населения Советского Союза не слышал и не читал в те дни выступления В.М. Молотова по радио. А в нём имя И.В. Сталина упоминается дважды — в начале и в конце.

И самый последний вопрос

А.Л. Костину. Если И.В. Сталин болел и вместо него посетителей принимал В.М. Молотов, то почему он это делал не в своём кабинете? Ведь он, кабинет, находился не на другом конце Москвы, не за пределами Кремля, не даже в другом здании, а этажом выше.

Теперь, после того как мы познакомились со всеми доводами автора книги «Июнь 1941-го. 10 дней из жизни И.В. Сталина», критически рассмотрели его «доказательства» по каждому дню приёма посетителей В.М. Молотовым, я попытаюсь поставить под сомнение всю его версию в целом.

1. Какими бы ни были провалы в памяти Вячеслава Михайловича Молотова, но такое событие, как руководство страной в самой что ни на есть экстремальной обстановке, не могло ему не запомниться. Ведь И.В. Сталин никогда не был безответственным человеком. Если он в самом деле болел и поручил эту работу В.М. Молотову, то Вячеслав Михайлович, конечно, это запомнил бы и обязательно рассказал бы об этом в беседах Ф. Чуеву. Однако этого нет. А если И.В. Сталин такого поручения В.М. Молотову не давал, то мог ли он самостоятельно принимать посетителей в течение трёх дней? Здесь надо вновь повторить фразу Вячеслава Михайловича, сказанную Ф. Чуеву: «Все эти дни и ночи он, как всегда, работал, некогда ему было теряться или дар речи терять». Обратите внимание — «все эти дни и ночи».

2. Если И.В. Сталин поручал В.М. Молотову вести приём посетителей в своём кабинете, то он должен был объяснить своему заместителю по СНК, почему он это делает. То есть он должен был поставить В.М. Молотова в известность, что он болен и исполнять свои обязанности не в состоянии. И опять же, факт болезни И.В. Сталина В.М. Молотов забыть не мог и в беседах с Ф. Чуевым об этом сказал бы непременно. Ведь о причинах невыступления И.В. Сталина 22 июня Ф. Чуев его спрашивал.

3. Если В.М. Молотов несколько дней работал за И.В. Сталина и это, по мнению А.Л. Костина, утверждают записи в журнале регистрации посетителей, то почему заместитель Председателя Совнаркома не работал за И.В. Сталина 29 и 30 июня? Заболел? Или нечего было делать? А записей в журнале нет потому, что И.В. Сталин не работал в эти дни в своём кремлёвском кабинете, но некоторое время он провёл в Наркомате обороны, а потом уехал на дачу для подготовки своего выступления по радио.

4. Из тех, кто в эти первые дни войны присутствовал в кремлёвском кабинете И.В. Сталина, факта его болезни в своих воспоминаниях никто не отразил. Хотя ведь не заметить болезненного состояния человека с температурой за сорок градусов невозможно! Точно так же никто не отразил и факт того, что приём вёл В.М. Молотов. Значит, не было такого факта.

Завершая свою книгу, А.Л. Костин весьма уверенно резюмировал результаты своего труда: «Мы, как смогли, постарались ответить на эти вопросы, после чего надеемся, что миф о «прострации» Сталина в первые дни войны окончательно канет в Лету».

Я буду более скромным. После моего исследования миф о болезни И.В. Сталина и в связи с этим о его недееспособности в Лету, может, и не канет, но поколеблен будет серьёзно.

Основываясь на всех своих замечаниях и рассуждениях относительно болезни И.В. Сталина в первые дни войны, позволю себе сделать общий вывод. Слухи о его болезни слишком преувеличены. И.В. Сталин мог в эти дни болеть, но не до такой степени, чтобы не появляться в Кремле. Версия о болезни И.В. Сталина льёт воду на мельницу тех, кто придумал прострацию и кто её раскручивает по сей день. Ежедневный приём людей, отражённый в журнале регистрации посетителей, свидетельства тех, кто в эти дни общался с вождём, — бесспорное доказательство того, что Секретарь ЦК ВКП(б), Председатель Совета Народных Комиссаров СССР Иосиф Виссарионович Сталин в первые дни Великой Отечественной войны от решения государственных дел по причине болезни не устранялся. Все эти дни он — РАБОТАЛ!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *