Меж равными был первейший

Меж равными был первейший

Писатель Сергей ЕСИН в беседе с политическим обозревателем «Правды» Виктором КОЖЕМЯКО

Сергей Николаевич Есин — писатель, известный нескольким поколениям сначала советских, а потом и российских читателей. Для советской поры он автор журнала «Юность» с замечательными повестями «При свете маленького прожектора», «Мемуары сорокалетнего» и «Р-78». В начале «перестройки» Есин пишет знаменитого «Имитатора», прочитанного чуть ли не всей страной, а позже, не успели миновать события 1991 года, шокирует либеральную публику повестью «Стоящая в дверях». Писатель бесстрашный, о чем говорит с десяток его романов, в том числе «Ленин. Смерть титана». А сколько дутых литературных репутаций рухнуло из-за метких и зачастую едких замечаний Сергея Есина в «Дневниках ректора», которые он исправно издает последние два десятка лет. Проработав в должности ректора Литературного института имени А.М. Горького с 1992 до 2006 года, профессор и доктор филологических наук С.Н. Есин сегодня заведует здесь кафедрой литературного мастерства. Лауреат многих литературных премий.

Особенно дорога справедливость

— Мы с вами, Сергей Николаевич, не единожды беседовали для «Правды» в разное время. Теперь все ближе дата огромной значимости — 100-летие Октябрьской революции 1917 года, и мое обращение к вам на сей раз связано именно с этим.

Не скрою, основным поводом стала ваша книга «Ленин. Смерть титана». Годы работы над ней вы обозначили так:

1997 — 2000. Пожалуй, все знают, какого размаха и накала достигли к тому времени атаки на Ленина и на Октябрь. И вдруг выходит книга Сергея Есина про вождя социалистической революции — не с бранью, не с грязью, а, по вашему собственному определению, «первый психологический роман о жизни Владимира Ильича Ленина (преимущественно в форме гипотетических монологов главного героя и ближайших его соратников), гениальность которого, отрицаемая в наше постсоциалистическое время, будет подтверждена потомками». Более того, из вашего предисловия узнаю, что ленинской темой вы заняты еще с университетской скамьи («никто не подгонял, не советовал, не нажимал») и постоянно держите ее в уме. А можете сказать о революции, вождем которой был Ленин, словами Маяковского: «Моя революция»?

— Из всех политических терминов, которыми оперируют политика и власть, меня больше всего интересует и, наверное, больше всего мне дорого понятие справедливость. Я здесь пока только о Маяковском. Он ведь, конечно, гениальный поэт, оставивший после себя, как Пушкин, как Есенин, как Пастернак и Твардовский, не только ряд смыслов, но и свою неповторимую манеру. Каждый из этих перечисленных узнается мгновенно по любой строке, не только по содержанию, хотя и содержание тоже у каждого свое. Я это к тому, что все они — творчески самодостаточные люди, уже выделенные Богом, и каждому из них не надо было хитрить и угодничать, чтобы состояться. И тем не менее — а что бы собой представлял Маяковский без той революции, певцом которой он стал? И вот в этом открытом признании «Моя революция» я в первую очередь вижу чувство справедливости по отношению ко времени, которое поэта подняло. Этим чувством Маяковский значительно отличается от многих деятелей культуры и бизнеса нашего времени. Многие все позабыли: одни — что жили за чертой оседлости, другие — что революция вытащила их из асфальтового котла беспризорников. Конечно, сказал я достаточно по времени свободно, но ведь мы все чьи-то дети или внуки.

Я, наверное, всему, даже своему сегодня, обязан определенному политическому строю. В войну вместе с матерью я оказался в деревне Безводные Прудищи Сасовского тогда района Рязанской области. Мне было шесть лет, и, собственно, тогда произошло первое осмысление своей биографии. Интеллигентного городского мальчика привезли в деревню. Но мать-то моя родом была из этой деревни! И дед из деревни, но повезло, ушел на работу в город и стал помощником паровозного машиниста. Судьба деда была, конечно, занятная, он примкнул к революции, и уже это открыло другие горизонты для его внука. Но что-то в крови остается, и если у меня и есть хобби, то это дачный огород и крестьянская память о том, кем бы мог так и остаться. В принципе я говорю о социальной предопределенности, которую революция разрушила для той массы, что еще вчера была на самом низу жизни.

— Согласитесь, общество наше делится сегодня надвое именно по отношению к Октябрю. Для одних он — Великая Октябрьская социалистическая революция, для других — кровавый большевистский переворот. Одни видят в последовавшей затем эпохе вершину российской истории, как отчеканил Александр Зиновьев, а другие называют этот период «черной дырой». Причем численность последних, конечно, резко выросла под воздействием агрессивной массированной обработки мозгов в годы «перестройки» и «реформ». Интересно, а ваше отношение к Ленину и Октябрю за это время как-то менялось?

— Конечно, менялось. Во-первых, расширился круг фактов, причем связанных не только с нашей страной, но ведь глядя в чужую историю, ты постоянно думаешь о своей собственной. К этому времени я многое дополнительно прочел, узнал, появились новые факты, и по-иному ты начинаешь на них смотреть. У нас, конечно, убрали романтизированное представление об Октябре, но кое-какие подробности новые появились о Великой французской революции, о Великой английской революции! На основании фактов появилось еще более твердое убеждение в необходимости и правомерности революции в России. Отношение к Октябрю в наше время — это историческая начитанность каждого и справедливость подхода к интерпретации фактов. От эпизодов Французской и Английской революций, как и от эпизодов Ливийской весны и Сирийского сопротивления, стынет кровь. А что касается нашего последнего переворота 1991 года, то сколько лет уже прошло, как пятнистый генсек запустил свою попытку лично остаться в истории? Нобелевская премия — это лишь премия, а история — это нечто другое. Так вот, после Французской революции уровень жизни крестьянства еще двадцать лет оставался ниже, чем до нее. Подсчитаем, что у нас? Крестьянская страна уже не могла существовать, если практически вся земля принадлежала аристократии, буржуазии и банкам. На меня не действуют темпы развития России 1913 года. Это темпы, с которыми молодая буржуазия, словно стая волков, всегда «осваивает» новую свою жертву. Взглянем на Индию, взглянем на Южную Африку.

Все то же время!

С годами я все с большим и большим уважением думаю о Ленине. Сколько уже было в истории «освободителей» с рухнувшей репутацией, а фигура Ленина не становится ниже и подчиненнее. Здесь, конечно, некий психологический феномен, связанный, видимо, с ощущением в народных массах истинности его учения и его правды. Это как в поэзии — мы все понимаем значение Пастернака и Мандельштама, а народ любит Есенина. Кстати, Маяковский, с которого мы начали нашу беседу, о Ленине хорошо сказал: «...меж равными был первейший по силе воли, ума рычагам».

Жестокость и государственная необходимость

— По вполне понятным причинам самой болевой стороной при обсуждении темы революции становится проблема насилия, жестокости, человеческих жертв. Об этом врагами Октября больше всего пишется и говорится, чтобы вызвать у людей не только неприятие его, но и страх перед самой возможностью повторения чего-либо подобного. Нагнетают описание ужасов красного террора (как будто не было террора белого), то и дело возвращаются к расстрелу бывшего царя и его семьи. Хотя уже доказано, что Ленин к этому не причастен и тогда, после вынужденного Брестского мира, ленинской политике это было только во вред, все равно продолжают твердить о якобы «мести за казненного брата», изображая вождя Октября каким-то патологически жестоким человеком.

Но ведь не был Ленин таким, что убедительно раскрывается и в вашей книге! Однако о революционном насилии он задумывается еще в юности, когда, например, читает знаменитый призыв Чернышевского, адресованный Герцену: «К топору зовите Русь!» И связано это с размышлениями о том, что власть неукоснительно отстаивает интересы эксплуататорских классов в ущерб трудящимся, то есть упорно защищает несправедливость утвердившегося жизнеустройства. А разве нынче, как и в дореволюционной России, не обретает все большую остроту и актуальность вопрос об ответственности власти, которая своими действиями или бездействием тоже может довести народ до революционного взрыва?

— О жестокости любой революции говорить бессмысленно. На каждый пример можно привести с десяток других примеров: а у вас? А у ваших? Это вопрос лишь трибуны, с которой говорится. Вопрос в том, кто докладывает: Сванидзе или Млечин? Обратим внимание лишь на то, что у настоящего историка, умеющего взять проблему и факт в совокупности обстоятельств, никогда не возникает подобных формулировок. Иногда закон о налогах или лесных угодьях может наделать для национальной печали больше и скорее, чем топор с кривым топорищем. С гуманистической точки зрения гибель царской семьи — преступление. А как называть тогда Кровавое воскресенье? А Ленский расстрел? Посеявшие ветер... Ни одна революция не обходилась без насилия, и для этого не обязательно нужен Кромвель. Иногда достаточно распустить административные вожжи, и тогда кладбища стоят усыпанные свежими могилами. Пройдитесь по кладбищам и посмотрите возраст тех, кто был захоронен в 1985 — 1995 годах!

И царя жалко, и миллионов замордованных крестьян жалко. Между прочим, когда судили царевича Алексея, то под приговором поставили подписи 127 человек, единогласно! Первым был Александр Данилович Меншиков, князь, вышедший из народа. Государственная необходимость! Если бы она случилась во времени, о котором говорим, я уверен, Владимир Ильичбыл не робкого десятка и не отказался бы поставить свою подпись. Но этой государственной необходимости он, видимо, тогда не ощущал, возможно, ощущал Свердлов... Только перестаньте гнать тюльку про заспиртованную голову царя Николая, которая хранилась якобы в кабинете Ленина, и разные рассуждения о брате. Александр, как и Ленин, был человек с убеждениями. Условия известны: ему надо было написать прошение царю о помиловании. Царской власти было бы удобнее Александра не казнить. Счет был закрыт. Какая здесь месть, здесь сила на силу. И одна сила была народной...

— Совершенно очевидно, что главная забота российской власти вчера и сегодня — не допустить новой революции. Вот правительственная «Российская газета» прямо пишет: «Память о революциях важна прежде всего для того, чтобы быть застрахованным от них». Но застрахуют ли фальсификация истории, демонизация революционеров и всяческое приукрашивание их противников, попытки извратить главное — движущие силы, которые ведут людей к социальному протесту? Уж сколько внушали нам за последние годы, что это зависть бедных к богатым подняла их в 1917-м на борьбу! А завидовать, дескать, нехорошо...

Но что вы скажете о сегодняшнем настрое большинства в нашем обществе? Зависть к миллиардерам-олигархам или все-таки классовое чувство крайней несправедливости глубоко волнует тех, кто трудится?

— Я должен многих наших доморощенных историков разочаровать. Революции возникают не по команде газеты «День» или даже «Искра». Уезжая в последнюю эмиграцию, после буржуазной революции 1905 — 1907 годов, Ленин и не предполагал, что при его жизни он увидит в России предсказанную им революцию. А она вон постучалась в дверь, она вызрела. Революция — следствие более глубоких, нежели газетный призыв, процессов.

В основе представление граждан о собственной жизни и справедливости. «Чтоб была жизнь, а не ярем...» Страх перед гильотиной не остановил коммунаров, чьему подвигу посвящена стена на кладбище Пер-Лашез.

Гильотина — это слишком долго, их расстреляли. Отчаяние многим придавало силу.

Правда, русский народ оказался на удивление терпеливым. В тот момент, когда в Лондоне строили метро, русский царь подписал указ об освобождении крестьян от крепостной зависимости. В России мы часто опаздываем не только с указами, с сообщениями, что нельзя пользоваться мельдонием, но и с экономикой. Почти 23 миллиона российского люда, живущего сегодня ниже черты бедности, должны власть насторожить даже больше, чем зашкаливающее для мировой статистики число российских богачей. Статистика здесь удручающая, и она вполне понятна правительству, правительство отчетливо сознает, чем это ему грозит.

Об этом можно судить по обилию законов, которые не разрешают говорить, собираться, демонстрировать, писать в Интернете и т. д. Была бы спокойна и не кипела бы от страха министерская и депутатская душа, то не писалось бы и столько этих новых законов. Суть их всех — запрет на какую-либо революцию. Но, повторяю, она непредсказуема, как погодные катаклизмы.

Пошли теперь не вперед, а назад

— Последние годы привнесли в тему революции неожиданные дополнительные оттенки, еще больше сбивающие многих с толку. Так называемые белоленточники типа Касьянова или Навального — тоже революционеры? Или почему столь широко распространились явления, называемые «оранжевыми революциями»? Или провозглашенный революцией украинский «евромайдан»? Кстати, началось там самое основное со сноса памятника Ленину в Киеве, а у нас, в России, тоже ведь за последнее время снесено таких памятников немало и постоянно висит в воздухе требование «захоронить» тело Ленина, ликвидировать Мавзолей и красный Некрополь у Кремлевской стены...

— Михаил Касьянов — вне какого-нибудь интеллигентного рассмотрения. Его теория и его претензии вне хорошего вкуса. Его обиды исключительно от того, что его отлучили от пирога. Вообще у нас появилось большое количество людей, со знанием дела готовых критиковать только потому, что они уже где-то были и у них не получилось. Не получилось, а хочется. Это как та несчастная спортсменка, которую уличили в допинге, и потом она начала клепать на своих, на более удачливых и, справедливо ли, не справедливо — это другой вопрос, — всех сдавать. Мне в принципе нравится, что Навальный занялся разоблачением коррупции,но я всегда отчетливо понимал во время выборов мэра Москвы: он был просто анти-Собянин, как подсадная искусственная утка на охоте. Победить он не мог, несмотря на все усилия поддерживающего его кружка, задача была попугать.

Я вообще, вспоминая покойного «архитектора перестройки» Яковлева, не очень люблю политиков, получивших образование за границей. Может быть, это зависть, потому что я такого образования не получил. Но, повторяю, я, вспоминая и Александра Яковлева, и его одногруппника Олега Калугина, думаю: а может быть, каждый, кто стажировался в Колумбийском университете, привозит с собой еще и другие инструкции? А где там у нас учился Навальный? И, наконец, последнее. Раз мы уж говорили о Ленине, то хочу напомнить, что Ленин никогда не занимался коммерцией. Коммерция и политика, особенно суд и финансовые разбирательства — меня это невероятно смущает. Что касается, как вы их называете, «белоленточников», то я думаю, они не все одинаковые. Боюсь, что многие из них идут по пути с Навальным, пока он разоблачает коррупцию. Мы же ведь не будем отрицать, что она у нас не только есть, но и цветет пышным цветом. Сколько у нас сидит губернаторов? Но думаю, если перед всеми белоленточниками поставить вопрос: Касьянов или Путин, то ленточек останется совсем мало.

Теперь о памятниках Ленину. Практически все здесь упирается в культуру. Для Украины городская культура — понятие более позднее, хотя Киев и «мать городов русских». Много думающего и самостоятельного человека не очень-то и распропагандируешь. Но многие украинцы, как они себя считают, особые люди. Эту особинку подметил еще Пушкин, назвав их «мелочами характера малороссийского» (письмо Плетневу 31 января 1831 года). — Революцией, между прочим, некоторые называют и события 1991 года в нашей стране. Но для меня это — контрреволюция. А как считаете вы?

— Давайте сменим терминологию. Более высокая по своим предпосылкам экономическая формация была заменена на более низкую. Я помню, в начале того времени, которое называлось перестройкой, сколько было криков о частном сельском хозяйстве, о фермерстве. Фермер накормит страну! Почему в свое время понадобились колхозы? Я не говорю, как мы к ним шли, это другой вопрос. Понадобились крупные сельские хозяйства, потому что только они могли удовлетворить потребности страны при невероятном росте городского населения. Разве в Америке ферма — это мелкое хозяйство?

Так вот, о событиях 1991 года. Факторов было много: и низкая, боюсь, не без картельного сговора, цена на нефть, и затянувшееся плохое управление, и целый класс партийной «элиты», которой хотелось конвертировать свое положение в вечное и неизменное. Но в принципе, повторяю, после электричества мы опять вернулись к паровой тяге. Свидетельствуют об этом все учащающиеся кризисы.

Капитализму надо поставить памятник СССР и его вождям. Были продемонстрированы возможности социализма и планового хозяйства. Мы теряли, а они это подсмотренное и опробованное внедряли. Если бы не те социальные новации, которые изобрел социализм и перехватили его противники, то капитализм давно бы исчез. Может быть, в гибкости капитализма и есть удерживающая его сила.

Но мир непременно будет социализироваться, постоянно пользуясь тем, что было нажито. После компьютера на арифмометре считать как-то неловко.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *